21 сентября в Туву по маршруту Суринда-Байкит вертолетом и Байкит-Красноярск-Кызыл на транспортном самолете АН-32 завезена первая партия живого груза – 35 оленей. В аэропорту Кызыла их ожидала бригада оленеводов ГУП «Одуген» Тоджинского района республики. Итого по транспортировке животных будет выполнено три авиарейса. Все правила ветеринарного надзора соблюдены.

Премьер Тувы Шолбан Кара-оол лично поблагодарил в аэропорту всех людей, которые задействованы в перевозке оленей, так как подготовка к перелетам с живым грузом на борту велась долго и тщательно. В пути животных сопровождают эвенкийские оленеводы и специалисты Минсельхоза Тувы. Кара-оол побеседовал и с тоджинскими чабанами, которые весело подметили, что тувинский олень значительно крупнее северных сородичей. А вот 56-летний опытный оленевод Дадар-оол Донгак не стал особо критиковать засаянских оленей. «Я очень рад, что наши власти уделяют серьезное внимание проблеме сохранения и увеличения численности редких видов сельскохозяйственных животных республики, – сказал Дадар-оол Донгак, – ведь оленеводство – это традиционный уклад и образ жизни коренного населения северо-восточных районов Тувы, прежде всего тувинцев-тоджинцев». Оленевод, отметил, что добрососедские отношения между Тувой и Красноярским краем необходимо развивать еще больше, и выразил уверенность, что 100 эвенкийских оленей реально поправят дело в хозяйствах Тоджинского района.

Источник

“Прошёл месяц с момента нашего пребывания в сомоне Цагааннуур на берегу живописного озера Доод Цагааннуур

Были отсняты первые кассеты об уникальной по своей красоте природы Дархадской котловины. Уже не так холодно по утрам в четырёхстенной юрте, и не так студёна вода, когда нужно мыться. Уже привыкли к журавлям, курсирующим от нашего жилья, уткам, облюбовавшим водную гладь озера, отсутствию кровососущих насекомых. В один из вечеров под тусклый свет двенадцативольтовой лампочки, берущей питание от аккумулятора, к нам в юрту вошли Пурэвсурэн с мужем Тулгой и маленькой дочкой Пашээ в возрасте 2,5 года. Угостили гостей чаем по местному обычаю, налив его из термоса в пиалу, конфетами и печеньями в тарелке. Здесь принято, прежде чем взять угощение, дотронуться сначала снизу до посуды, что выражает почтение к пище. Это знает и стар, и млад.

Во время обучения в БГУ Арюна, наша переводчица, на лекциях по монгольскому языку впервые узнала о загадочном народе – цаатаны, практикующих самый древний вариант шаманизма, существовавшего среди монгольских кочевников. «Цаа» означает «олень»; «цаатаны» – «те, кто владеют оленями».

О них совсем скудная информация. Попасть к ним трудно, живут в 50 км от посёлка, лишь изредка появляются в сомоне для того, чтобы купить необходимые продукты. Интервью практически не дают.

Я спросил у Пурэвсурэн, знает ли она кого-нибудь из рода цаатанов и можно ли с ними встретиться? Она ответила утвердительно, и мы, загоревшись идеей и представившейся возможностью, начали сборы в дорогу. Нас не пугало то обстоятельство, что путь не близок, и проходит по труднодоступным местам, где лес и болотистая местность, что каждый из нас сидел на лошади от силы несколько раз в жизни. Цель была дороже. Оказалось, что Пурэвсурэн и Тулга хорошо знают заарина Косту, самого сильного шамана из рода Цаатанов Дархадской котловины. Решили направиться к нему через день. Волнением бы наполнен следующий день. Купили, как нам посоветовали супруги, подарки, сигареты, спички и бутылку хорошей водки в местном магазине. Условились сразу, что Арюна не поедет из-за сложностей в предстоящем пути. Я немного понимаю монгольский язык и буду брать на себя функцию переводчика. Стали готовиться к поездке. По совету Тулги надели монгольские халаты – дэли, несмотря на то, что погода была солнечная. Надели головные уборы. Дархадская предусмотрительность нам здорово помогла. Спустя два часа (а мы выехали назавтра после обеда) внезапно задул холодный ветер в спину, и если бы не длинные халаты и не головные уборы… В общем, человек, выросший в Дархадской котловине, знает её капризы лучше нас.

Если поначалу нас окружал знакомый пейзаж – равнины и слева, и справа вершины гор, холмы, то по мере того, как мы продвигались дальше, горы становились всё выше и выше, а лес гуще. Опять попадались серые журавли, совсем нас не замечающие. Небольшая речка на нашем пути. С непривычки болит известное место, затекли ноги. Делаем короткий привал и перекур. Четыре часа пути позади. Ещё столько же и мы у цели. Но дальше, по словам нашего проводника Тулги, самая трудная часть нашего путешествия. Крутой подъём по узкой тропе сквозь строй деревьев, а затем спуск и болотистая местность.

Погода ещё через час стала портиться – пошёл мелкий, нудный дождь. Неожиданно на нашем пути вверх по горе показался сруб. Слезаем с лошадей и проходим внутрь. Устраиваем совещание. Как быть дальше? Выйдя из избушки, в который раз убеждаемся в удивительной непредсказуемости погоды Дархадской котловины – дождь почти перестал, превратившись в мелкую водяную пыль. Поэтому мы продолжили наш путь.

Величественная картина открылась перед нами, как только мы преодолели подъём и стали спускаться в долину, окаймлённую убелёнными снегом вершинами пиков гор. Проехав ещё несколько километров, увидели одинокое дерево, обвязанное синими хадаками. Остановились, чтобы попросить разрешения посетить цаатанов у духов этих мест. Мы вступили в их владения.

Слева у подножия горы, прямо у кромки леса показались остроконечные пики чумов. Такое впечатление, что мы едем в гости к североамериканским индейцам.

Первыми нас встретили собаки, а потом из чумов начали выходить люди. Узнав, что мы направляемся к Коста, нам указали, как его найти. Местность сильно заболочена, кругом мелкие лужи, мох и кустарники, солнце перевалило за горы. Опять стал накрапывать моросящий дождь. Местами кони проваливались по колено, и было трудно удержаться в седле.

Наконец среди редких деревьев показались два чума, рядом спутниковая тарелка. Лай собак обозначил наше присутствие. Привязываем уставших лошадей, Тулга несёт в дом подарки и наши съестные припасы, предварительно узнав, на месте ли Коста. Острый шпиль чума, внутри жерди через каждые полметра. В центре железная печь – буржуйка с круглым отверстием посередине наверху под таган с металлической трубой, устремлённой вверх в отверстие над печью сквозь скрещённые концы жердей.

Мы здороваемся с Коста и женщиной, её зовут Ханда. Коста – среднего телосложения человек, с короткими волосами, большим лбом, прямым носом и пронизывающим насквозь взглядом тёмно-карих глаз. Он сидит на невысокой кровати прямо напротив входа в вязаном свитере, светлых брюках и оленьих унтах. Как мы узнали ещё до отъезда сюда, Коста болен – у него левосторонний инсульт.

Вместе с Эдуардом – оператором вынимаем свои подарки, хадаг. Я тихо спрашиваю Тулгу – уместно ли подарить деньги? Он отвечает, что это на моё усмотрение. Я всё-таки вытащил купюру и положил её сверху на хадаг, потом водку. Потом вручил пакет с остальными подарками.

Слева от входа – тоже приземистая кровать, на ней свёрнутые одеяла. Пол устлан ковровыми дорожками. Меж двух кроватей – предметы современности: радиоприёмник, телевизор и аккумулятор, от которого светит лампочка. Справа от входа – женские владения. Невысокий столик, покрытый клеёнкой с расставленной на нём посудой, пиалами, бидоны. На доске, прибитой к двум жердям, висят кухонные инструменты, сито и различной ёмкости черпаки. Сушатся куски мяса на верёвке между жердями. Всё самое необходимое и ничего лишнего.

Пока мы пьём чай по обычаю, кратко используя свои скудные знания монгольского языка, говорю Тулге, для чего мы здесь. Шаман Коста внимательно смотрит на нас, затягиваясь сигаретой. Мы не расчехляем фотоаппаратуру, не получив на съёмки разрешения. Пауза затягивается, и невидимая нить напряжения начинает постепенно натягиваться. По брезенту, который покрывает чум, стучит каплями дождь. Мы приехали вовремя. Открывается полог чума, и показывается миловидная и стеснительная стройная девушка в красном дэли. В затянувшейся паузе едва слышен её голос. Она спрашивала у Ханды, кто мы такие. Я понял это и ответил, что вообще-то я солонгос, т.е. кореец. Она заулыбалась и засмущалась. Улыбнулся и Коста. Напряжение стало спадать. Вскоре весело затрещала металлическая печь – буржуйка, Ханда ставит казан для новой порции чая и угощает нас своим хлебом, сыром, приготовленным из оленьего молока. Изумительный вкус, надо сказать.

Понемногу лёд растаял, и мы через Тулгу начали задавать Коста вопросы.

Цаатаны пришли с Тувы в Монголию в 1947 году, когда была установлена граница между Советским Союзом и Монголией. Государственная граница расколола племя цаатанов и разрушила отношения между их родственниками на советской стороне. Очень многие из старшего поколения цаатанов бежали из Тувы в Монголию, захватив имущество, а главное, оленей, чтобы избежать коллективизации. В 1931 г. Духа (Цаатаны) вошли в состав сомонов Улан-Ул и Рэнчинлхумбэ Хубсугульского аймака.

В России есть родственные им народы, это тувинцы-тоджинцы соседней Тувы, тофалары, проживающие в Иркутской области, и сойоты Окинского района Бурятии. Все они близки по языку, хозяйственным, культурным и прочим признакам. Ранее они занимали одну территорию, пересеченную несколькими горными хребтами. И, предположительно, являлись одним оленеводческим народом, разделение которого произошло с делением границ. Так и образовались четыре родственные группы.

Цаатаны оставались в Монголии и в разгар Второй мировой войны. В то время они считались людьми, почти не имеющими гражданства, и предпринимались попытки даже вытеснить их из страны. Такое положение сохранялось до 1956 года, когда они, наконец, были признаны гражданами Монголии.

Коста только в 1965 году получил монгольский паспорт. Стал шаманом в 1977 году. Я не стал задавать вопрос по поводу его болезни и переключился на быт.

Живут цаатаны в остроконечных чумах (урц) как и коренные сибирские народы. Состоит он из 23 грубо отёсанных тонких жердей, выставленных по окружности, длиной около 6 метров. Сначала выставляются 3 вилкообразные жерди, а потом укладываются оставшиеся в остроконечный конус. Вся конструкция покрывается кусками брезента, начиная снизу. Их шесть кусков. На концах тесёмки, по 3 с каждой из сторон для обвязки жердей. В урце цаатаны живут круглый год! Хотя здесь бывает под – 50°С. На ночлег пол устилается шкурами оленей. Чрезвычайно тёплый мех, имеющий длинный ворс волоса. Держит тепло. Можно спать в спальном мешке из шкур оленя прямо на снегу, как делают народы Крайнего Севера.

Для цаатанов олень – это больше, чем всё, и с этим трудно не согласиться. Помимо мяса, молока, шкуры, олень – это средство передвижения. Это смысл их жизни.

Олених доят два раза в день. Кроме традиционного скота у цаатанов есть козы, кони, коровы, яки и, конечно, собаки-лайки. Гуркыль – так звучит слово «собака» по-цаатански. Цаатаны – заядлые охотники: олени, лоси, медведи, соболь, волк, кабарга, выдра становятся их трофеями. Помимо этого они употребляют в пищу рыбу, летом и осенью заготавливают ягоды, кедровые орехи. Из них делают кедровое масло. Собирают лекарственные травы. По моей просьбе Ханда написала названия лекарственных трав на родном языке: жоогин, хавсраа, галпиш, бору-оту, алангуш, ардиш-оту, вансунбэр, согоон сум, таш, сур хир. Какой мелодичный язык!

В чай цаатаны добавляют хужир – минерал, содержащий соду. Так же, как у дархатов.

Цаатаны кочуют со своими оленями по определённым маршрутам между сезонными пастбищами. Олени не едят травы. Излюбленный корм для них – лишайники и мох.

Время от времени открывался брезентовый полог и в чум заходили взрослые и дети. Первые степенно пили душистый зелёный чай, а дети с радостью принимали угощение в виде конфет и печенья, подставляя свои маленькие ладошки. Все с любопытством смотрели на нас.

Закурив очередную сигарету, Коста что-то сказал Ханде. К сожалению, я не смог разобрать ни слова. Тулга, внимательно слушавший шамана, повторил его слова. Я всё понял. Коста согласился показать нам все свои шаманские доспехи, если можно так выразиться. Эдуард расчехлил фотокамеру, я приготовил фотоаппарат. Наступило томительное ожидание Нечто. Стих шум дождя. Ханда начала вытаскивать свёртки один за другим. Огромные пучки переплетённых разноцветных нитей были прикреплены к костюму шамана. Как сзади, так и на рукавах. Весь костюм покрыт узорами. Завязывается спереди тесёмками.

Ханда, предприняв неимоверные усилия, едва одела костюм. Вес костюма 43 килограмма, как мы узнали позднее. Затем последовал черёд шаманской маски – полосы материи с узорами с перьями наверху. Вниз свисает бахрома из тонких верёвочек с кожаными лепестками. Мы сидели, затаив дыхание. Время сжалось, словно застыло в недоумении перед сакральным. Наконец, Ханда взяла в руки огромный, обтянутый тёмно-коричневой кожей бубен с острыми гранями по внешнему периметру вместе с колотушкой. Эдуард, предварительно настроив освещение, приступил к съёмкам. Сказать, что мы видели шаманский костюм цаатана, значит сказать совсем ничего. Меня всё время не покидало чувство, что здесь присутствует ещё кто-то, воздух в чуме словно наэлектризовался под воздействием духов шаманского костюма, и поэтому незримо ощущалось их присутствие. Я нисколько не шучу.

Мы словно оцепенели, неосознанно уступая силе шамана. Дальше произошла и вовсе невероятная вещь – фотокамера вдруг перестала работать, хотя перед дорогой с аккумуляторной батареей было всё в порядке! Эдуард изумлёнными глазами, не веря происходящему, пытался вернуть камере жизнь, но тщетно. Поэтому все дальнейшие съёмки были сделаны фотоаппаратом. Изумлению нашему поистине не было границ, когда по приезду домой в Цагааннуур мы проверили наши фотоматериалы. Фотоаппарат не дал чётких снимков, когда мы снимали полное шаманское одеяние! Только когда Ханда сняла шаманскую маску и отложила бубен с колотушкой, снимки стали чётче. Я бы не поверил никогда, если бы не видел всё воочию. Невероятно! Если костюм шамана обладает такой силой, то какова же тогда сила самого шамана? Теряюсь в догадках, но думаю твёрдо и уверенно – Коста по силе велик, даже в сегодняшнем положении. Однозначно.

Воздух в чуме стал прежним и упругим, исчезла неведомая, гигантская духов цаатанов. Взмокшая от напряжения и усталости Ханда укладывает шаманские доспехи. Вскоре мы снова с большим удовольствием пьём зелёный чай с оленьим молоком, ещё раз прокручивая назад события часовой давности,

У Коста 91 онгод – духов-помощников. Количество говорит само за себя. Кто бы мог подумать. Фантастика!

Пользуясь паузой, выходим с Эдуардом из чума. Тулга идёт распрягать лошадей. Ночевать будем здесь. Возле чума – спутниковая тарелка, чуть вдалеке темнеют чёрные силуэты деревьев. Кочковатый грунт с островками мха и лужи воды. Нет насекомых. Звёздное небо кажется ближе, чем в России. Может быть.

Спали на полу, устланным шкурой белого оленя. Не мог долго уснуть. Так много впечатлений за один день. Завтра будем снимать утреннюю дойку оленей.

Проснулся удивительно бодрым. Солнце уже взошло. Открыв полог чума, вышел на улицу. Чистый ароматный воздух, запах мха, леса пьянит. Мычание какого-то животного прервало мои размышления. Смотрю в сторону источника шума и вижу оленей, стоящих между деревьями в 20 метрах позади чума. Северный олень – по-монгольски – «цаа» – смысл жизни цаатанов. Грациозные и красивые животные. Самцы с большими и ветвистыми рогами прохаживаются в глубине леса, а рядом с чумом привязаны к кольям оленихи с оленятами. Скоро их должны доить.

Наш чум просыпается. Ханда уже растопила печь, и скоро будем завтракать. Через полчаса нам с Эдуардом подают чай в больших пиалах, и мы с удовольствием уплетаем дары здешних мест. Снова в дверях показываются гости – дети из второго чума. Ханда угощает их сладостями. Дети похожи друг на друга везде. Это аксиома.

Поблагодарив хозяев чума, мы с Эдуардом вышли на улицу. Пока не подошла дойка оленей, Эдуард делает снимки. Тут погода выступила нашей союзницей, словно извиняясь за вчерашние неудобства со своей стороны. А снимать было что. Чумы со спутниковой тарелкой, охотничьих собак, детей, колющих дрова, великолепных оленей – самцов с огромными ветвистыми рогами, которых по нашей просьбе подвели на фотосессию дети.

Незаметно наступила дойка. В который уже раз повторяю это слово – «впервые» видел, как доят северных оленей. Молока олени дают меньше, чем наши коровы, не видно совсем вымени. Сколько точно, сказать затрудняюсь. Дело не в количестве литров. Самое главное – они дают своим хозяевам пропитание, это важнее.

Вот и подошла к концу наша командировка. Мы прощаемся с Коста и Хандой, жмём им руки. Грустно расставаться с людьми, вызывающими уважение, и которые смогли полностью сохранить уклад жизни и веру. Несмотря ни на что. Несмотря на разделение границ, временное отсутствие гражданства, ни на гонения на шаманскую веру. Перед таким народом я снимаю шляпу.

Коста имеет наше имя – Константин и немного, как и Ханда знает русский язык. Он действительно самый сильный среди цаатанских шаманов. Здоровья Вам, заарин Коста!

Как мы узнали, уже находясь в Ханхе, в сентябре в сомоне Цагааннуур среди цаатанов будет проводится праздник «тысячи оленей». Возможно, я снова увижу этот гордый малый народ – цаатанов, тех, кто владеет оленями. ”

Источник

Помощь в организации экспедиции оказали главный инспектор Госкомитета Республики Тыва по охоте и рыболовству по Тоджинскому району Юрий Никитин и администрация Тоджинского района.

Анастасия Вещикова, фото Михаила Гениса 13 апреля, 2009

Вместе с ним пришла Белолапая – Ак-Хол, собака с белыми передними лапами. И два ездовых оленя: Черный и Зорька.

На три дня оленевод Олег Орай-оол стал самым популярным человеком на таежном курорте «Уш-Бельдир», что на востоке Тувы, на границе России с Монголией.

Дети не отходили от оленей: ласково гладили, прикасались пальчиками к рогам, удивляясь, что летом они такие мягкие.

Взрослые засыпали вопросами: будни таежных оленеводов – уже экзотика. Немного их осталось в Тоджинском районе – единственном в Туве месте, где живут оленеводы.

Фотографировались и рядом с оленями, и верхом, делая круги по поляне у столовой. Радовались, пытались угостить рогатых хлебом и карамельками. Но это городское угощение им по вкусу не пришлось.

Зато грибы, быстро собранные в ближайшем лесочке, олени отведали с удовольствием – это для них любимое лакомство. Остались довольны.

Доволен и Олег Бараанович. Потому что выполнил свое прошлогоднее обещание директору курорта Мире Опеен: по-соседски привел оленей, чтобы порадовать отдыхающих.

А еще потому, что получил возможность пообщаться с людьми, ведь одиннадцать месяцев в году он проводит с оленями в тайге, выбираясь в свое родное село Адыр-Кежиг, только на полмесяца-месяц.

Дорога до села с таежных пастбищ неблизкая. Летом ему надо добираться неделю, вброд переходя горные речки. Зимой на оленях быстрей, всего пять дней.
РОЖДЁННЫЙ В ЧУМЕ

Адыр-Кежиг – небольшое село в восьми километрах от Тоора-Хема, райцентра Тоджинского района. Как раз по середине села проходит дорога на живописное озеро Азас.

В Адыр-Кежиге у него есть домик. Впрочем, хотя местом рождения у него в паспорте и записано это село, на самом деле родился он 12 августа 1954 года в Великой Тайге.

Улуг-Тайга (Великая тайга) – родовое место оленьих кочевий его предков. Здесь кочевали его прапрадеды, дед, его отец и мать.

Мама, носившая красивое русское имя Полина, которое так понравилось в тридцатые годы прошлого века его деду и бабушке за музыкальное звучание, родила сына, второго по старшинству из семи ее детей, в чуме.

Чум (алыжы ог) – традиционное жилище тувинцев-тоджинцев. Это такой конический шалаш из жердей, связанных сверху вместе. Диаметр такого шалаша – до пяти метров, высота – два с половиной-три.

Летом его покрывали берестой – корой березы, зимой – оленьими шкурами. Спали тоже на шкурах, а берестяную люльку для новорожденного привязывали к жерди справа.
ПРОБЛЕМА НЕВЕСТ

«Я вырос на олене», – улыбается Олег Бараанович. Так же, как и все дети оленеводов, кочевавших вместе со своими родителями. Летом оленей традиционно отгоняли высоко в горы, зимой пасли в долинах.

Школу окончил в Адыр-Кежиге, жил в интернате. Во время каникул отец приезжал, забирал домой – в тайгу. Летом – на коне, зимой – на олене.

Ребенка на оленя сажают в год, есть такие специальные седла для малышей. Их привязывают, чтобы не упали. Когда семья трогается с места, «детских» оленей привязывают друг за другом к оленям отца и матери. И такой караван движется по тайге. А с четырех лет дети ездят верхом уже самостоятельно.

Так выросли и его дети: Омак, Виталий, Вика и Октябрь.

Отец за них спокоен: три сына и дочка всем премудростям оленеводческого дела обучены. Вот сейчас он на «Уш-Белдире», а оленей оставил на младшего – Октября, он в прошлом году школу закончил.

Одно только беспокоит оленевода: все три сына – холосты, до сих пор не привели жен в дом. Вернее, в палатку, ведь если твой супруг – оленевод, надо делить с ним его палатку, в чумах тоджинцы давно не живут – тяжело и неудобно возить их за собой при постоянных переездах. Делить и летом, и зимой, как он тридцать лет со своей женой Тамарой.

Но сейчас с подругами для потомственных оленеводов – проблема. Вздыхает: «Раньше легче было жену взять, а сейчас девушки не хотят ехать жить в тайгу. В деревне – телевизор, дискотека. Им там веселей, легче жить. Или в город мечтают уехать».

Надеется: может, этой зимой сыновья невесток привезут?
ТАЁЖНАЯ СВАДЬБА

То ли дело его Тамара. Они и свадьбу в тайге сыграли.

Было им по двадцать лет, он как раз из армии вернулся – с реки Амур, и начал работать помощником оленевода – своего отца. А Тамара приехала на стоянку временной помощницей – сакманщицей.

Вместе с другими девушками-комсомолками, которых совхоз посылал весной – в самое напряженное и ответственное время отела – помогать ухаживать за новорожденными оленятами. Тамаре к такой жизни привыкать было не надо: сама из семьи таежников, охотников.

Таежную свадьбу играли в палатке. Все, как положено, с подарками: кто чайник преподнес, кто пиалы. Как раз то, что нужно в таежном семейном хозяйстве. Олег Баранович смеется: «В тайге же ни телевизор, ни шкаф не нужны, ничего громоздкого».

А когда управились с делами, уже зимой, поехали на оленях в поселок, расписались в сельсовете. И тридцать лет кочевали вместе.

Только сейчас нет рядом с ним верной Тамары, вот уже полтора года он без хозяйки: заболела жена, умерла. Он по ней тоскует…

Заботы хозяйки на дочку легли. «Она тоже зимой с нами кочует, только вот в прошлом году в деревню ее отпустил: за домом последить».
ИСЧЕЗАЮЩИЕ СТАДА

Сегодня в стаде Орай-оола 130 оленей. Конечно, не сравнить с тем, что было у его деда Самбу – 400 голов.

Ну, а в стародавние времена тоджинские олени и подсчету не поддавались: десятками тысяч паслись они в тайге.

Во второй половине сороковых годов двадцатого века в Туве грянула массовая коллективизация, полностью завершившаяся к 1950 году: араты вынуждены были «добровольно» встать в сельхозартели и колхозы, передавая туда свой скот: овец, коров, лошадей.

В 1949 году дело дошло и до обобществления оленей: в Тодже, в местечке Адыр-Кежиг, была создана оленеводческо-охотничья артель «Первое мая», позже ставшая совхозом.

Его дед, отец продолжали ходить за родовым стадом, только теперь оно уже считалось не личным, а государственным. По оленеводам ударил план мясозаготовок: ежегодно сотнями сдавали оленей в райцентр на мясо, оно у них очень мягкое.

Поголовье стало стремительно уменьшаться. Но все равно исчислялось тысячами. Так, на 1 января 1981 года, по официальным статданным, в Тоджинском районе было 13700 совхозных оленей.

Сегодня, по данным Министерства сельского хозяйства и продовольствия РТ на 1 июля 2008 года, их только 1487.

Оленеводы – бывшие «первомайцы» объединены в муниципальное предприятие «Одуген». В нем 1270 оленей. Остальные числятся за оленеводами поселков Хамсара – 156, Тоора-Хем – 52.
ТОЛЬКО НЕ РЕЖЬТЕ!

Олег Бараанович рассказывает: его стадо в 130 голов – самое большое в районе, а значит, и в Туве, у других в «Одугене» – не более сотни.

Сколько этих других? Задумывается, начинает считать: «Бир, ийи, уш… Одиннадцать! Одиннадцать палаток».

Это он так считает коллег-оленеводов – по палаткам, с которыми кочуют с места на место.

Среди них он самый старший – 54 года. И самый опытный: 34 года ходит за оленями – это официально, по трудовой книжке, без учета детских и юношеских лет, когда отец и дед учили его всем таежным премудростям.

А премудростей этих немало. Без их знания не сбережешь домашних оленей, на сохранение которых сегодня ориентирует таежников государство.

Планов мясозаготовок давно нет. А чтобы не пускали поголовье под нож – без разбора и смысла, как в первые развальные годы после крушения советской власти, оленеводам выплачиваются специальные субсидии.

Из республиканского бюджета – 1200 рублей ежегодно на каждого оленя – за сохранение редких животных.

Из федерального бюджета по статье «Государственная поддержка северного оленеводства» – по 260 рублей на голову в год. Плюс за сохранение генофонда – по 4000 рублей в год за условную важенку – взрослую стельную (беременную) самку. Этих условных важенок высчитывают так: общее количество самок умножают на 0, 3, полученную сумму умножают на четыре тысячи.

Если сложить все вместе, выходит, что годовой доход оленевода с таким стадом, как у Орай-оола – 249800 рублей. Получается 20816 рублей в месяц.

Вроде бы неплохо, с учетом того, что начисленная среднемесячная заработная плата одного работника за январь-май 2008 года в Туве, по данным Госстата, составила 12400 рублей.

Только не спешите завидовать: чтобы заработать эти деньги, оленеводу приходится ох, как потрудиться! Да не одному, а с помощниками: в одиночку оленеводу невозможно.
МОЛОКО ОЛЕНИХ

Самое ответственное время – май-июнь. В конце апреля – начале мая у важенок появляется потомство, которое надо сохранить.

Сакманщиков-помощников, как в прежние совхозные времена, никто, естественно, уже в тайгу не посылает. Орай-оол с сыновьями управляется сам.

Интересуюсь: а когда новорожденные встают на ноги? «Через тридцать минут. И все – не догонишь!» – смеется оленевод. Поэтому, чтобы оленята не потерялись, привыкли к человеку, окрепли под присмотром, их привязывают к специальным колышкам, одевая что-то наподобие намордника.

Мать-олениха весь день будет пастись, но вечером обязательно вернется, чтобы покормить малыша. Тогда ее привязывают к специальной треноге и доят: с этим мужчины тоже прекрасно справляются.

Доят олениху после отела все лето. Удой от одной матки невелик: грамм двести – триста в день, но зато молоко очень жирное, намного жирнее коровьего. Иногда в день удается надоить пять литров. На стоянке для сбивания молока ничего нет, поэтому его только пьют, варят тувинский чай с молоком и солью.

После колышка олененка привязывают уже к матери – до двух месяцев. После этого можно считать его уже прирученным.
ПО ГОРАМ – С КОЛОКОЛЬЧИКОМ

Но трудности на этом не кончаются. Глаз да глаз нужен за оленями. Они вроде бы и домашние, но только не доглядишь – могут стать дикими, отбившись от стада.

Осенью надо особенно следить, чтобы они не убежали, чтобы дикие олени их за собой не увели.

В брачный период: в конце сентября-начале октября – дикие самцы зазывают самок. От домашних самцов проку мало: в борьбу с дикими они не вступают, побаиваются, объясняет Олег Орай-оол.

И не потому, что трусят, а потому, что биться нечем: им специально спиливают рога, чтобы не поранили друг друга, не сплелись рогами в период гона.

Так что оленеводу самому приходится охранять самок: отпугивать диких оленей выстрелами в воздух, иначе зачастят – не отвадишь. Еще собаки помогают: лают, они своих оленей от чужаков прекрасно отличают.

Еще одна осенняя проблема – грибы. Поедая свое любимое лакомство, олени в сентябре могут так далеко уйти за грибами, что и не найдешь.

Еще молодняк может уйти за старшим и будет ходить именно за тем самцом, от которого произошло потомство. Поэтому на шее у вожаков – обязательно колокольчики, чтобы можно было отыскать по звуку.

У рабочих оленей, с которыми он пришел на «Уш-Бельдыр» – тоже колокольчики на шее.
ЛЮБИТЕЛИ СОЛИ

Олени – животные свободолюбивые. Никаких загонов для них не строят: не любят они этого, плохо себя чувствуют в ограниченном пространстве. И летом, и зимой пасутся, питаясь подножным кормом.

«Они любят постоянно ходить, зимой за день могут пройти 30-40 километров. Летом – нет, они плохо жару переносят, поэтому могут с семи утра собраться в кучу и так и стоять до девяти вечера, – рассказывает Орай-оол. – Летом они сами к стоянке придут, а ближе к зиме надо обязательно класть неподалеку от палатки каменную соль, тогда обязательно вернутся лизать ее».

Если каменной соли нет, то покупают в магазине и обычную – йодированную.

Хозяина олени чувствуют: «Меня сразу узнают, когда увидят и услышат. Я им покричу вот так (цокает языком), мешком с солью потрясу, они и приходят».
ПРОЧИХ – КАСТРИРУЮТ

На 15 олених обычно оставляют одного самца-производителя. Их в его стаде четыре.

Только каждые три года надо обязательно менять быков, чтобы обновлялась кровь, чтобы было здоровое потомство. Поэтому меняются самцами с соседями.

Прочих самцов кастрируют в возрасте двух лет. Они становятся рабочими оленями: на них ездят верхом, возят продукты, утварь.

Объезжать, приучать к седлу начинают в три года. Это тоже дело, требующее особой сноровки: сначала учат возить поклажу, затем уже – человека.

Таких ездовых оленей у Орай-оола двадцать. Всех он знает «в лицо». Для поездки на «Уш-Бельдыр» специально выбрал Зорьку, ему двенадцать лет и шестилетнего Черного. Выбрал за небольшие рога, чтобы между деревьями не застревали.
МИФ О РОГАХ

Удивляюсь, глядя на раскидистые рога:

– Это еще маленькие?

– Конечно! Вот такие есть, не пролезут! – показывает, широко разведя обе руки.

И развенчивает миф о том, что по количеству ответвлений на рогах можно определить возраст оленя: «Чок! Неправда это».

Чтобы зимой ездить было легко, в начале октября у рабочих оленей начинают срезать рога. Если не срезать, они, окостеневшие, сами отпадут в марте, и начнут расти новые.

Срезанные рога на сувениры – те самые, что в свое время были в моде и украшали стены в домах весьма высокопоставленных лиц, оставляют в тайге: а куда их девать? Возить далеко.

А вот за пантами – еще мягкими, неокрепшими рогами, которые идут на изготовление лекарств, приезжают предприимчивые заготовители, даже из-за рубежа. Прельщали оленеводов деньгами. Три года подряд они срезали панты, сдавали.

А потом перестали: сильно болеют олени после такой операции. Зачем эти деньги, если животные так мучаются?
МЕДВЕЖЬЯ НАПАСТЬ

На мягкие и нежные лечебные панты есть еще один любитель – медведь.

Если голодный медведь весной завалит оленя, рассказывает Олег Бараанович, он сначала съест рога, ни кусочка не оставит, а потом уже возьмется за тушу. Оставшееся зароет и никого к этой своей яме не подпустит, пока не съест все.

Три года назад, тогда еще Тамара жива была, у семьи было неприятная встреча с медведем. Он тогда с дочкой на дикий лечебный источник – аржаан поехал, где и холодная, и горячая вода из-под земли выходит. Это около Бурятии: там они постоянно лечатся. Пока туда-сюда, возвращаются, а на стоянке никого и нет!

Оказывается, пока они путешествовали, прямо к стоянке медведь пришел и двух оленей задрал. Олень ведь от медведя сам отбиться не может: мирное и спокойное это животное.

На стоянке тогда оставалась жена с сыном – еще школьником. Она испугалась – как справиться с медведем без хозяина, он ведь теперь не отстанет от стада – и приняла решение: откочевываем в другое место. И правильно решила, с медведем шутки плохи.

Интересуюсь, а была в его жизни самая страшная таежная история?

Как же, откликается Орай-оол, была, и как раз с медведем связана. Где-то в восьмидесятых годах, тогда еще дед Самбу жив был:

– Повадился к ним медведь, завалил оленя. Вчетвером устроили засаду. Где-то в час ночи вышел медведь, стали стрелять, он упал. Ну, все, думаем – убили. Как рассвело, подошли к нему. Лежит, не шевелится. Пуля как раз в шею попала. Сели, закурили, довольные такие.

Я как раз около головы медведя сидел. Только вдруг эта голова надо мной оказалась. Что такое? Голова что ли у меня закружилась? А это медведь на задние лапы встал! Мы ружья побросали и – наутек!

Только старший брат не растерялся, с другой стороны подошел и еще раз выстрелил. Сильно я перепугался тогда. Так быстро бежал!
ОТВАР ОТ БОЛЕЗНЕЙ

Олег Бараанович хохочет, а потом встревожено смотрит на оленей: нельзя ему тут долго оставаться, жарко тут, в долине, надо бы завтра уже назад идти, как бы не захворали животные.

Оленьи болезни – особая забота. Он своим животным сам ветеринар, лечит дедовским способом: отваром из пихтовой коры, можжевельника.

Рассказывает:

– Самое опасное, когда легкие болят от жары. Смотришь на него и сразу понимаешь: не тот олень, вид нездоровый, очень слабеет.

А вот раньше была самая сильная болезнь: копыта трескались на две части, опухали, не могли олени идти и умирали. Это было, когда в одном месте до двух тысяч оленей стояло, они вытаптывали пастбище и заражались друг от друга.

Сейчас этой болезни нет. Потому что мало осталось оленей…
ИНАЧЕ НЕ ВЫЖИТЬ

Он вздыхает: горько ему, что мало оленей осталась, но он-то с сыновьями старается, делает все, что может.

Оленей на мясо под нож бездумно не пускает. Бережет поголовье, считая, что очень верно поступает государство, заинтересовав оленеводов в этом. Ведь еще немного и совсем бы осталась Тоджа без оленей. А какая же это тогда будет Тоджа?

Но государственных дотаций, предусмотренных за сохранение поголовья, конечно, на жизнь не хватает. Выручает охота – традиционное занятие тоджинцев, исстари зимой уходивших на оленях далеко в тайгу промышлять пушнину.

«Охотничаем: белка, соболь, иначе не выжить. Рыбу ловим, солим, сдаем, – рассказывает Орай-оол. – В год сдаем мясо, шкуры одного-двух оленей. Это, когда уж совсем худо с деньгами или продуктами.

Чистый вес оленя – 80-90 килограммов. Самый здоровый кастрированный бык потянет на 120. Килограмм мяса идет за 150 рублей. Шкура выделанная – две тысячи. А живой олень стоит 15 тысяч рублей».

Объясняет: держать оленей до их глубокой старости нежелательно, правильнее сдать на мясо. Жизни оленю отпущено чуть больше двадцати годов.

Если совсем дряхлеет олень, то с ним происходит следующее: теряет координацию движений, начинает кружиться вокруг дерева или камня. Без остановки. И падает, умирает.

В его стаде самая старшая – восемнадцатилетняя олениха, мать Черного.
ЛАМПОЧКА ЧЕМПИОНА

В нынешнем году отличное прибавление: от пятидесяти маток получил приплод в сорок оленят. Это много, очень много, по нынешним временам.

И стал лучшим оленеводом – чемпионом августовского Наадыма-2008, республиканского праздника животноводов. Только он об этом, когда мы встретились, еще и не знал: кто и как ему в тайге сообщил бы радостную весть?

Он и приз прошлогоднего Наадыма только зимой нынешнего года получил, когда из тайги в поселок вышел. А приз хороший, он очень доволен: солнечный аккумулятор. Небольшой, удобно на олене возить.

Правда, напряжение всего девять вольт, хватает только на одну лампочку. Они теперь и зажигают ее перед сном в палатке. Намного веселей, чем с керосиновой лампой, которой пользовались раньше. Только выбрасывать эту дедовскую лампу все равно нельзя, потому что приходится выбирать: или радио слушать или с электролампочкой сидеть. Вместе аккумулятор не тянет.

Но все равно с электричеством в палатке гораздо веселей. Правда, палатка у него уже старая. Раньше совхоз каждые три года новые выдавал, а теперь об этом самому заботиться надо.

Впрочем, что вспоминать о том, что было раньше. Прежде вот оленеводы и пенсию получали по стажу, отработав всего пятнадцать годов. А сейчас на общих основаниях – в 55 лет.

И все-таки новая, хорошая палатка ему очень бы пригодилась. А машина? Он деликатно улыбается в ответ на глупый вопрос: «Зачем? Кто на ней будет ездить и куда?»

В палатке у него – печка, шкуры, одеяла. Зимой, конечно, холодновато, особенно по утрам. На зимней стоянке есть избушка, в ней, конечно, теплей, удобней. Но жить там можно не более месяца, только в самые морозы.

Потому что тогда все съедят олени, ничего не останется на следующий год. «А ягель (олений мох), их любимая пища, если его с корнем вырывают, только через пятнадцать лет снова прорастает», – рассказывает Орай-оол.

Вот и приходится снова сниматься с места.
РОДОВАЯ МЕТКА

Так же оленеводы, пересекаясь друг с другом во время кочевий, не путают свои стада?

Очень просто: у каждого – своя родовая метка, свое клеймо. У оленей Орай-оола – надрезанное левое ухо и что-то вроде сережки из красных ниток – в правом. А у молодняка – буква V на боку. Так метили оленей его отец, дед.

У других отметины иные – ухо надрезано своим способом, нитки другого цвета. И буквы тоже разные.

Метки друг друга оленеводы прекрасно знают. И если случится, что чужой олень забредет в их стадо, обязательно сообщат или приведут его хозяину.

Неужели не воруют оленей? Этот вопрос даже удивляет Олега Бараановича:

«Как можно воровать? У нас такого нет. Мы же все знакомые, знаем друг друга с детства! Всегда выручаем друг друга. Если нужен ездовой олень, попросят: дай откочевать, отдашь на время. А воровства у нас нет!»

Действительно, бич тувинских животноводов – скотокрадство – не тронул оленеводов. Какими только сообщениями не пестрят милицейские сводки: о краже лошадей, коров, овец, коз. Но о похищении оленей – ни одного сигнала.

оистине благословенна тоджинская тайга.

Места, по которым до семидесяти трех лет ходил за оленями его отец, до восьмидесяти – дед. И, а это его самая большая мечта и надежда, будут ходить за стадами его дети и будущие внуки.

Места здесь хватит всем: в этом огромном доме – Великой Тайге.

Уш-Бельдир – Кызыл

Фото автора и Евгения Антуфьева.

http://www.centerasia.ru/issue/2008/33/2229-khranitel-oleney-velikoy-taygi.html

The adults were full of questions: the ordinary facts of life of the taiga reindeer herders are already exotica for city dwellers. There are not many left in the Todzha district – the only place in Tuva where reindeer herders live. Everybody was taking pictures with the reindeer, on the reindeer, circling the meadow by the dining room. They were happy, trying to give the antlered ones treats of bread and caramels. But the city treats were not to the reindeers’ taste. But mushrooms, picked quickly in the nearby forest, were eaten by the reindeer with pleasure – it is their favorite delicacy. They remained pleased. Oleg Baraanovich was also pleased. Because he kept the promise that he gave last year to the director of the spa, Mira Opeen: like a good neighbor, he brought the reindeer to visit and cheer the spa guests. And also because it gave him a chance to be around people; he spends eleven months a year in the taiga with only reindeer for company. He gets to his native settlement Adyr-Kezhig only for 2 weeks, perhaps a month in a year at the most. The trip to the settlement from the pastures in the taiga is not short. In the summer, it takes a week, because he has to ford mountain streams. In the winter it is faster on the reindeer, only five days.

BORN IN A CHOOM

Adyr–Kezhig is a small settlement about 8 km from Toora Khem, the district center of Todzha. The road to the picturesque lake Azas goes right through its center. He has a small house in Adyr-Kezhig. But as a matter of fact, even though his passport lists this settlement as his place of birth, he was actually born on August 12, 1954, in the Great Taiga. Ulug-Taiga (The Great Taiga) is the traditional clan area of pastures of his reindeer herding ancestors. His great-grandfathers, grandfather, his father and his mother herded reindeer here. His mother carried the beautiful Russian name Polina, because his grandfather and grandmother liked its musical sound so much that they gave the name to their daughter in the 30’s of the last century. She gave birth to him, the second of her seven children, in a choom. Choom (alyzhy og) is a traditional dwelling of Tuvan-Todzhans. It is a sort of conical hut of poles tied together at the top. The diameter of such a hut is up to 5 meters, the height is about 2.5 – 3.0 meters. In the summer, it is covered with birch bark, in the winter, with reindeer skins. (Very much like a wigwam or teepee of Native Americans). They also slept on reindeer skins, but the birch bark cradle for the newborn they would tie to the poles on the right side.
THE PROBLEM OF BRIDES

“I grew up on a reindeer”, – smiles Oleg Baraanovich. Just like all the children of reindeer herders who travel from place to place with their parents. In the summer, the reindeer would be taken high into the mountains, in the winter they would go to pastures in the valleys. He went to a live-in school in Adyr-Kezhig. For the vacations, his father would come and take him home, to the taiga. In the summer, on horseback, in winter, on a reindeer. A child first starts riding a reindeer at one year of age. There are special baby saddles. The babies are tied in so they would not fall off. When the family is moving to another place, the “baby” reindeer are tied together in a row, one after another, to the parents’ reindeer. And such a caravan goes through the taiga. But at four years of age, the children can already ride independently. His children grew up like that: Omak, Vitaliy, Vika and October. Their father is satisfied with them; three sons and one daughter learned all the tricks and wisdom of the reindeer herding life. So now he is in Ush-Beldir. He left the reindeer with the youngest one, October, who finished school last year. Only one thing worries the reindeer herder: all three of his sons are single; to this day, none of them has brought a wife into the house. Or rather, into the tent, because if your spouse is a reindeer herder, you have to share his tent with him. The Todzhans have not lived in chooms in a long time, they are heavy and it is difficult to take them along during the seasonal moves. You share the tent summer-winter long, just like he did for thirty years with his wife Tamara. But nowadays it is a problem to find spouses for hereditary reindeer herders. He sighs: ”Earlier it was easier to find a wife. Now girls do not want to go live in the taiga. In a village, there is TV, a disco, etc. Life is much more cheerful, easier. Or they even want to go live in the city.” But he still hopes: maybe this winter the sons will bring brides?

A TAIGA WEDDING

His Tamara was not like that. They even had their wedding in the taiga. They were both twenty, he just got back from the army – from the river Amur, and started to work as an assistant of the reindeer-herder, his father. And Tamara came to the camp as a temporary helper. Together with other komsomol girls, who were sent by the sovkhoz in the spring, which is the busiest and most responsible time of calving, they were sent to help with the newborn calves. Tamara did not have to get used to taiga life – she was from a family of taiga hunters. They held the taiga wedding in a tent. Everything was as it should be, with presents; somebody brought a teapot, another drinking bowls. Everything that is necessary in a taiga family household. Oleg Baraanovich laughs: ”In the taiga one does not need a TV, or a closet, nothing large and clumsy.” But when they finished work, in the winter, they sat on their reindeer and went to the settlement to register the marriage in the farm council. And for thirty years they traveled together. Only now, his faithful Tamara is not next to him anymore, he has been alone for a year and a half. His wife got sick and died. He misses her… The housekeeping work fell to his daughter. “She also travels along with us in winter, I have let her stay alone in the village only last year, to watch over the house.”
THE DISAPPEARING HERDS

Today, there are 130 reindeer in the Orai-ool herd. Of course, that cannot be compared to what there used to be in the time of Grandfather Sambu – 400 heads. Well, and in the old times it was not possible to count the reindeer of Todzha; tens of thousands reindeer grazed in the taiga. In the second half of the 40’s of the 20th century, mass collectivization was instituted, which was completed around 1950. The arats were forced to “voluntarily” enter farming artels and kolkhozes, state farms, and to turn their animals over to the state: sheep, cows, horses. In 1949, came the time for reindeer to be turned over to the state. In Todzha, in the settlement Adyr-Kezhig, a reindeer herder-hunter artel “May First” was founded, which later became a sovkhoz. His grandfather and father both continued to walk after the family herd, but now it was not their personal property, but belonged to the state. The reindeer herders became a part of the meat-production plan; every year, they had to supply quotas of hundreds of reindeer to the district center for meat; reindeer meat is very soft and delicious. The species quickly started to decrease in numbers. But there still were thousands. So, according to the statistics from January 1, 1981, there were 13,700 sovkhoz reindeer in Todzha. Today, by the data of Ministry of Agriculture of RT, on July 1, 2008, there were only 1,487. The reindeer herders, the former members of “May First”, are now united in a municipal firm “Odugen”, which has 1,270 reindeer. The rest of them are numbered in the herds of settlements Khamsara -156, and Toora-Khem-52.

JUST DON’T CUT THEM!!

Oleg Baraanovich explains: his herd of 130 heads is the largest in the district. That means that in Tuva, the others in “Odugen”, nobody has more than 100.

How many others? He thinks, and starts counting: “Bir, iyi, ush…Eleven! Eleven tents.”

That is how he counts his colleagues reindeer herders – by tents, with which they move from place to place.

At 54 years of age, he is the oldest among them. And also the most experienced. He has been walking with reindeer for 34 years. That is the official number, by the workbook, not including his childhood and teenage years, when his father and grandfather were teaching him all the knowledge of the taiga.

And there is not a little knowledge. Without it, you cannot take care of the domestic reindeer. The government now re-oriented the taiga dwellers towards protection of the species.

There are no more meat-production quotas. And so that they would not butcher the animals, without rhyme or reason, like in the first few years after the soviet rule fell, the reindeer herders receive special subsidies.

From the budget of the republic- 1,200 rubles every year for every reindeer – for protection of rare animals.

From the federal budget, under the paragraph “Government support of northern reindeer herding” – 260 rubles a head per year. Plus for the preservation of the gene pool – 4,000 rubles a year for each adult pregnant female. They calculate the number of pregnant females like this: total number of females is multiplied by 0.3, the result is multiplied by four thousand.

If you add everything together, the yearly income of a reindeer herder with such a herd, like Orai-ool, is 249,800 rubles. That means 20,816 rubles a month.

In a way, it sounds pretty good, considering that the average pay of one worker in January-May 2008 in Tuva, by the data of Government statistics, is 12,400 rubles.

But do not be in a hurry to envy them. To make this money, the reindeer herder has to work oh, so hard! And not only one person, but with helpers. One person cannot do the job.

REINDEER MILK

May-June is the time of the greatest responsibility. At the end of April, beginning of May, the females give birth to their young, who have to be protected.

Nobody sends helpers to the taiga like in the time of the sovkhozes. Orai-ool and his sons have to manage by themselves.

I am interested: and when do the young ones stand up on their legs? “In thirty minutes. And that’s it – you can’t catch them!” laughs the reindeer herder. So that the calves would not get lost, would get used to people, and grew under supervision, they are tied to special stakes, with something like a muzzle.

The mother reindeer spends the day grazing at the pasture, but she definitely comes back in the evening, to feed her baby. Then they tie her to a post and milk her. They are very competent with that.

They milk the female through the summer after calving. The yield from one female is small, about 200-300 grams a day, but it is very fatty, much fattier than cow’s milk. Sometimes they get up to 5 liters in a day. There is no set-up for churning milk for butter in the camp, so they simply drink it; they boil Tuvan tea with milk and salt.

After the stake, they tie the calf to his mother, until they are about 2 months. After that, they can be considered tame and domesticated.

THROUGH THE MOUNTAINS WITH JINGLE-BELLS

The difficulties are not over yet. You have to watch the reindeer night and day. In a way they are domestic, but if you let them out of your sight, and they get separated from the herd, they can easily revert to wildness.

You especially have to watch them in the fall, so they would not run away, so that the wild reindeer would not lure them away.

During the mating time, at the end of September – beginning of October, the wild males call to the females. There is very little opposition from the domestic males. They do not fight with the wild ones, they are afraid, explains Oleg Orai-ool.

Not because they are cowards, but because they have nothing to fight with. Their antlers are sawed off specifically to prevent them from injuring one another, and to prevent them from entangling their antlers.

So the reindeer herder himself has to protect the females: to frighten off the wild males by shooting in the air, otherwise you cannot keep them away. The dogs help too, they bark, because they can very well differentiate between their own reindeer and intruders.

There is another problem in the fall – mushrooms. Feasting on their favorite delicacy, the reindeer in September can walk away so far following and eating their mushrooms, that you will never find them again.

Also a young reindeer can follow an old one, and will follow specifically the male who is the sire of all of them. That is why the leaders always wear bells around their necks, that way they can be found by the sound.

The working reindeer who came to “Ush-Beldyr” also have bells on their necks.

LOVERS OF SALT

Reindeer are freedom-loving creatures. The herders do not build any paddocks or enclosures for them, because the reindeer do not like it, they do not feel good in a fenced-in area. Summer, winter, they graze on “underfoot” feed.

“They love to walk all the time, in the winter they can walk 30-40 km in a single day.

Not in the summer, they do not tolerate heat well, and they can gather into a bunch at seven in the morning, and just stand like that until nine at night, – explains Orai-ool. In the summer they come back to the camp by themselves, but as winter approaches, one has to put rock salt close to the tent, then they will definitely come to lick it.”

If there is no rock salt, one can buy ordinary iodized salt in the store.

The reindeer can feel their master: ”They know me right away, as soon as they see me and hear me. I call them like this (he smacks his tongue), I shake the bag of salt, and they come.

OTHERS ARE CASTRATED

For every 15 reindeer, there is one intact breeding male. There are four in Orai-ool’s herd.

Only every three years, the bulls have to be changed, to renew the blood, to keep the young healthy. (to prevent inbreeding). For that reason, neighbors exchange their breeding males.

But the other males have to be castrated. They become working reindeer; they are used for riding, carrying loads,

At three years, they are trained for riding, taught to tolerate the saddle. For this, again special skills are necessary.

First, they are taught to wear the saddle, then a person.

Orai-ool has twenty such riding reindeer. He knows every one of them personally,”by face”.

He specially selected twelve-year-old Zorka and six-year-old Blackie for the trip to “Ush-Beldyr”. He picked them for their small antlers, so they would not get stuck among the trees.

MYTHS ABOUT ANTLERS

I am surprised, looking at the wide-spread antlers:

-These are small??

-Of course! They can be like that, and then they cannot get through between the trees!- he shows, spreading his arms wide.

And he explodes the myth that one can find out the age of the reindeer by the number of branches on the antlers: “Chok! That is nonsense.”

To make riding in winter easier, they saw off the working reindeers’ antlers in early October. If they are not sawed off, they ossify, become hard, and fall off by themselves in March; then new ones begin to grow in.

The cut off antlers for souvenirs – the same ones, that in their time used to be fashionable and decorated the walls in the houses of highly-placed individuals, now stay in the taiga. It is too far to take them anywhere.

But the “panty”, the soft, young antlers, are prized as medications, and many enterprising businessmen from other countries are interested in buying them. They deluded the herders with money.

For three years, they would cut the “panty” off and sell them.

But then they stopped. The reindeer get terribly sick after such surgery. What good is the money, when the animals suffer so much?

BEAR TROUBLE

There is someone else who loves the soft, delicate, medicinal young antlers – the bear.

If a hungry bear in the spring kills a reindeer, explains Oleg Baraanovich, he will start by eating the antlers, until there is nothing left, and only then will he start on the torso. He will bury whatever is left over and won’t let anybody near his storage pit, until everything is eaten.

Three years ago, when Tamara was still alive, the family had an unpleasant encounter with a bear. At that time, he was taking his daughter to a medicinal spring, arzhaan, where both cold and hot water well up from under the earth. It is near Buryatia: they always go there for cures. Well, here and there, they come back, and there is nobody at the camp!

It turned out that while they were traveling, a bear came and tore up two reindeer right in the camp. The reindeer cannot protect themselves from a bear, they are gentle and quiet creatures. His wife and son, only a schoolboy then, were alone in the camp. She became frightened – how to deal with a bear without a man, now the bear will never leave the herd alone. She made a decision to move to another location. It was the correct thing to do, there are no jokes with a bear.

I am interested- was there some terribly frightening taiga story in your life?

Sure, answers Orai-ool, there was, and it also involved a bear. It was in the eighties, when grandfather Sambu was still alive:

A bear came and killed a reindeer. Four of them set up an ambush. Around one o’clock at night the bear showed up, they started shooting, the bear toppled over. Well- we were thinking – we killed him. As it started getting light, we went closer to him, he’s lying there, not moving. Must have gotten a bullet in the neck. We sat down, had a smoke, were very pleased with ourselves.

I was sitting next to the head. Except suddenly that head seemed to be above me.

What the hell? Am I getting dizzy? That bear got up on his hind legs! We threw the guns away and ran!

Only my older brother did not lose his nerve, he sneaked up on the bear from the other side and shot him again. I was really frightened that time. I ran so fast!

HERBAL TEA FOR SICKNESS

Oleg Baraanovich giggles, and then he worriedly looks at his reindeer: he cannot stay much longer, it is hot here in the valley, and he should go back tomorrow, so that the reindeer do not get sick.

Reindeer disease is another problem. He has to be a veterinary to his reindeer, and uses ancestral cures: boiled teas from spruce bark or juniper.

He explains:

-The most dangerous situation is when their lungs get sick from heat. You look at him, and understand right away; he is not the same, looks sick, he’s getting very weak.

And earlier, there used to be another disease: the hooves would crack into two parts, the feet would swell up, the reindeer could not walk and they would die. That would happen when you had two thousand reindeer standing in one place, they would trample everything and would be packed against one another.

But we do not see this disease anymore. Because only a few reindeer are left…….

CANNOT LIVE OTHERWISE

He sighs: he is sad that so few reindeer are left, but he and his sons do whatever they can.

He does not let the reindeer under the knife for meat. He protects the species, and considers that the government is right to get the reindeer herders interested in that. Not much, and Todzha would have been left without any reindeer at all. And what kind of Todzha would that be?

But the government stipends apportioned for protection of the species are simply not enough to live on. Hunting helps – the traditional occupation of the Todzhans, who in the old times would go far into the taiga in winter, on their reindeer, to hunt fur-bearing animals.

“We hunt squirrels, mink, otherwise we cannot live. We fish, salt the fish, – relates Orai-ool. In one year, we get the skins and meat of one or two reindeer. But only when we are really short of money or products.

The net weight of a reindeer is 80-90 kg (175-195 lbs). The healthiest castrated male can be up to 120 kg (260lbs). A kilogram of meat is about 150 rubles. Cured skin two thousand. But a live reindeer costs 15 thousand rubles.”

He explains: it is undesirable to keep the reindeer into a deep old age, it is more correct to use them for meat. Their life span is hardly over 20 years.

If the reindeer becomes too decrepit, this is what happens to them: he loses coordination of movements, starts walking in a circle around a tree or a rock. Without stopping. Then he drops dead.

The oldest reindeer in his herd is an eighteen-year-old female, Blackie’s mother.

THE LIGHTBULB OF THE CHAMPION

This is an excellent year; from fifty reindeer mothers, they got forty calves. In today’s times, it is many, very many.

And he became the best of the reindeer herders, the champion of the Naadym-2008 in August, the traditional holiday of the herders in the republic. But when we met, he did not know about it yet; who would have brought the happy news to him into the taiga?

Last year he even was awarded a prize, but did not receive it until this year in the winter, when he came out of the taiga to the settlement. It was a good prize, he is very pleased: a sun-powered battery. Not a big one, it can be carried on a reindeer.

True, it is only 9 volts, and it is enough for only one light bulb. Now they turn it on in the tent before going to sleep. It is so much more cheerful that a kerosene lamp, which they used earlier. Only they could not throw away the old lamp anyway, because now they have to make a choice: either listen to the radio, or sit with the light bulb. The battery cannot power both of them.

But with electricity, it is so much more cheerful in the tent. True, the tent is old. Before, the sovkhoz would supply a new one every three years, but now it is his own problem.

But why think of what was before. The reindeer herders even used to receive pension, after 15 years of service. Now, by common schedules, only at 55 years of age.

But a good, new tent would come in very handy anyway. And what about a car? He smiles delicately in answer to a stupid question: ”Why? Who would drive it, and where?”

In his tent, there is a stove, skins, blankets. In winter, it is, of course, cold, especially in the mornings. In the winter camp, there is a cabin, and that is, of course, warmer, more cozy. But it is not possible to live there for more that one month, only in the coldest freeze.

Because if the reindeer eat everything, there is nothing left for next year. “Yagel (reindeer moss) is their favorite food, but if they rip it out with the roots, it won’t grow again for fifteen years,- explains Orai-ool.

So they have to move again.

A CLAN MARK

And how, if the reindeer herders cross paths, do not the reindeer get mixed up?

Very simple: everybody has a clan mark, a brand. Orai-ool’s reindeer have a cut in the

left ear, and something like an earring of red thread in the right one. And the young ones get a letter V on the side. This is the way his father and grandfather marked their reindeer.

Others have different signs – a different type of cut in the ear, earrings of different colors. They also have different letters.

Everybody knows the marks of the others very well. If a strange reindeer gets mixed up in someone’s herd, they immediately notify the owner, or take the reindeer to him.

They do not steal each other’s reindeer? Oleg Baraanovich is really surprised by this question.

“How could we steal? We cannot do hat. We all know each other, we have been friends since childhood! We always help one another. If someone needs a riding reindeer, he can ask, let me take him for some time, we are moving, you will let him have the reindeer for a while. But there is no stealing!

Apparently, the bane of Tuvan herders, cattle rustling, never touched the reindeer herders. The police stations teem with so many various complaints – horses, cows, sheep, goats getting stolen. But not a single complaint about stolen reindeer.

The taiga of Todzha is certainly blessed.

These are the places where his father walked after the reindeer until seventy-three years, his grandfather until eighty. And, this is his greatest wish and hope, this is where his sons and future grandsons will walk after the herds.

There is plenty of room for everybody in this huge house – The Great Taiga.