Heavy and continuous snowfall and blizzards have resulted in a sharp fall in daily temperatures – dropping to below -40°Celsius in 19 out of a total of 21 ‘aimags’ (provinces) in Mongolia.

According to the National Emergency Management Agency (NEMA), the extreme cold and heavy snow have already caused the death of more than one million livestock, worsening food security and predicted subsequently to result in a deepening of poverty and increased internal rural-urban migration for many families.  According to the World Bank, livestock herding today, accounts for around 35% of employment in Mongolia.

In addition to a concern for the situation of isolated herding families, the agencies making up the United Nations Team are assessing the situation of the poor, particularly those living in the 94 soums (villages) considered to be most affected and inaccessible. “The poor did not have the resources to stockpile food or fuel for heating and the supplies in the now inaccessible village as a whole are stretched”, said Rana Flowers, the Resident Coordinator a.i. in Mongolia. “The UN agencies have mobilized to assess the situation and coordinate our efforts to reach the most affected populations.  In addition to the impact this is having on livelihoods now and into the future, we are worried about the immediate plight of the isolated population. Among health concerns are pregnant women cut off from facilities and trained care (three women have reportedly already died in childbirth); increases in ARI and pneumonia in the light of the H1N1 in the country among children and pregnant women; and malnutrition levels with lowering levels of access to food and nutrition in affected areas”, she added.

In addition, children who have been ordered to remain in dormitories due to the danger they would face trying to travel to their families in such conditions, are living with limited and extremely poor heat and limited food supplies in many schools. There are approximately 22,200 children in 265 dormitories in need of assistance.

In the last dzud of 2001, not considered to be as severe as the current 2010 experience, an increase in malnutrition and acute infections of children and pregnant mothers were documented. The plight of populations in the post-dzud period which lasts from late February to early spring is also a period of concern with food supplies having been exhausted and the animal supply severely depleted, and the risk of disease heightened. The trauma of losing livelihoods results in families and children at high risk of developing extreme fatigue and psychological stress.

The Government has appealed to the donor community for food, flour, rice, medicines and equipment, candles, heating supplies, warm clothing, as well as for funding to buy and deliver fodder for livestock. The United Nations in Mongolia was formally requested to coordinate all donor contributions.
The United Nations agencies and specialized agencies actively contributing to the relief efforts in Mongolia include FAO, UNDP, UNFPA, UNICEF, WHO and UN-HABITAT.

*********************
For more information please contact:
Rana Flowers, Resident Coordinator a.i and UNICEF Representative, phone: +976 11 326221
Wiwat Rojanapithayakorn, WHO Representative, phone:  +976 11 327870
Argentina Matavel, UNFPA Representative, phone: +976 11 323665
Shoko Noda, UNDP Resident Representative, phone: +976 11 327585
N. Oyundelger, FAO Assistant Representative, phone: +976 11 352512

Visit msnbc.com for Breaking News, World News, and News about the Economy

(Pic & Story Source: msnbc) HOVSGOL PROVINCE, Mongolia –  Bayanjargal laughed as she watched the three of us from NBC News turn on our cell phones for the first time in 24 hours and maniacally start emailing and texting. We probably were a ridiculous sight – hungry, dishevelled, basically slightly worse for wear after having flown two hours and then bumped along another ten hours inside a Russian UAZ van.  But that wasn’t why Bayanjargal was grinning so widely.

“I’m happy to see you on your cell phones,” said the 40-year-old, who like many Mongolians goes by just one name. “It means there is a signal up here!” ”Up here” was Tsagaannuur, the northernmost town in this part of Mongolia, where we had stopped briefly during a strenuous three-day journey to the taiga, a subarctic area on the Siberian border. The region ranks amongst the most isolated and harsh environments in the northern hemisphere. It’s so remote there are no power or phone lines. But there is cell phone service, which became available this past year.

Mongolia’s smallest ethnic minority

Bayanjargal moved to Tsagaannuur when she was eight, but she still misses the taiga despite annual visits.

“It’s my parents’ birthplace,” she told us over mugs of hot tea and coffee as we stretched out our legs. ”I miss the environment, and I miss especially the reindeer milk.”

Yes, reindeer milk.

Bayanjargal is one of the remaining 500-odd Tsaatan, or “reindeer” people – half of whom still live in Mongolia’s Hovsgol Province. Originally from Siberia, the Tsaatan are a Turkic people who make up the nation’s smallest ethnic minority. Their native tongue is Tuvan, and they practice shamanism, not Buddhism.

For thousands of years, these nomadic herders have survived the damp climate of the forested mountains, moving their families, tepees, animals and a few worldly possessions anywhere from five to ten times a year. They have always lived in the forests of the taiga – the only environment in which their reindeer can survive.

On the edge of subsistence living, the Tsaatan rely on the reindeer for all their basic needs – the milk, which is also used to make cheese (it tastes, by the way, like a very sharp Parmesan); the antlers, which they use to make tools; and transport. Unlike similar reindeer herding communities in Siberia itself or Scandinavia, however, they usually do not eat reindeer meat, instead relying on wild game such as elk, moose, or boar.

“The reindeer is the most important thing in our lives,” said Ganbat, a community leader.  “If there were no reindeer, we would not exist.”

A one-time visit turns into a calling

In 2002, the Tsaatan were facing the threat of possible extinction.  Their herd – then numbering fewer than 500 – was suffering from a host of diseases, some of which were previously unknown to the community. One in particular, a type of bacterial infection, was causing sterility in the reindeer.

“We didn’t have money to buy medicine or treatment for the reindeer,” recalled Ganbat.  So they reached out to a young American woman named Morgan Keay, who at the time was researching the community.

Keay – a tall redhead from Chappaqua, N.Y. – was then just a junior at the University of Colorado-Boulder, majoring in environmental biology and religious studies.  Driven by the twin desires to explore the world and to do some good, Keay was spending a year abroad in Mongolia when she went up north to study the Tsaatan.

“I expected it to be a one-time visit to the community,” said Keay, who accompanied us on our trip. But she wound up making a full commitment to them and to Mongolia by establishing a non-governmental organization, the Itgel Foundation.

Through the organization, she raised money and found veterinary and health experts from overseas and from within the country. They worked with the Tsaatan, she said, “to make sure that they are learning the cutting-edge skills and treatments so that when we leave, when we are not there, they can make the same treatments for generations to come.”

The health project has been so successful that this year the reindeer population reached 1,000 – more than double what they had been when Keay first visited the area.

However, recovering the health of their animals was just the beginning for the Tsaatan, a proud people who wanted a means to generate income for themselves and the community.

“There’s a veterinary aspect, and there’s also this sustainability aspect in the 21st century that [Itgel is] working on,” said Sophia Papageorgiou, a PhD candidate in epidemiology at the University of California-Davis who has been working through Itgel to research tick-borne disease among the reindeer.

“Of course the health of their reindeers is of critical importance to their survival and subsistence, but the community faces other challenges,” said Keay. After the upheavals of Mongolia’s socialist era (1921-1991) and more recent regulations like strict hunting laws and land use in the region, the herders had become “extremely marginalized politically, socially, economically, and culturally.”

The Tsaatan had a solution in mind: eco-tourism.

“The tourists were coming here…and treated us like objects in a museum,” said Bayanjargal, referring to the growing presence of safari-like tours popping up in the taiga.  Ethnic Mongolian guides with no ties to the community were leading extremely lucrative tours to the herder camps. ”Tour operators were taking Americans and Europeans out to this remote place, charging thousands of dollars,” said Keay.  “And the community wasn’t getting a penny of that.”

So Keay – who was concerned about the possible negative impacts of widespread tourism on the Tsaatan and the taiga – worked closely with them on coming up with a sustainable approach.

One of the results is the Tsaatan Community & Visitors Centre (TCVC) in Tsagaannuur. Volunteers once again were brought in, this time to help train the reindeer herders and teach them much-needed skills like how to run and manage the center. In its first full year of operation, the TCVC – which is now managed by Bayanjargal – hosted more than 100 tourists.

“The biggest achievement was establishing the TCVC,” said Borhuu, one of the Tsaatan managers of the project who also doubles as a guide. ”Before, we didn’t have an income source like this. Now we are working and earn a salary.”

“I enjoy being in this environment, with nature, but I also like having a job,” echoed Bayanmunkh, another guide (and, with his high cheekbones and the jaunty tilt of his fisherman’s bucket hat, one of the Tsaatan’s most dashing poster-boys).

Income earned from the TCVC also goes to a community fund, which Bayanjargal said helps with health care, education and emergencies, services the Tsaatan were never able to afford in the past.

“What we do is not about reducing poverty, increasing wealth or moving towards wealth in a material, monetary sense,” said Keay.  “A lot of what we’ve done is about empowering the community to use their voices to express their needs on their own.”

And so Itgel seeks to aim for longer-term strategies that don’t just focus on the basic needs of survival.  “You need to think about the ambitions, hopes and dreams of the community,” continued Keay.  In fact, the name “Itgel” means “hope” in Mongolian.

“I see us as being successful,” said Bayanmunkh confidently.  “Morgan has done what she needed to do [to help us].  Now it’s up to us to follow through.”

For more information about visiting the Tsaatan, see this website: http://visittaiga.org/index.html

See More Video on Mongolian reindeer herding here

Watch the video here.

“Прошёл месяц с момента нашего пребывания в сомоне Цагааннуур на берегу живописного озера Доод Цагааннуур

Были отсняты первые кассеты об уникальной по своей красоте природы Дархадской котловины. Уже не так холодно по утрам в четырёхстенной юрте, и не так студёна вода, когда нужно мыться. Уже привыкли к журавлям, курсирующим от нашего жилья, уткам, облюбовавшим водную гладь озера, отсутствию кровососущих насекомых. В один из вечеров под тусклый свет двенадцативольтовой лампочки, берущей питание от аккумулятора, к нам в юрту вошли Пурэвсурэн с мужем Тулгой и маленькой дочкой Пашээ в возрасте 2,5 года. Угостили гостей чаем по местному обычаю, налив его из термоса в пиалу, конфетами и печеньями в тарелке. Здесь принято, прежде чем взять угощение, дотронуться сначала снизу до посуды, что выражает почтение к пище. Это знает и стар, и млад.

Во время обучения в БГУ Арюна, наша переводчица, на лекциях по монгольскому языку впервые узнала о загадочном народе – цаатаны, практикующих самый древний вариант шаманизма, существовавшего среди монгольских кочевников. «Цаа» означает «олень»; «цаатаны» – «те, кто владеют оленями».

О них совсем скудная информация. Попасть к ним трудно, живут в 50 км от посёлка, лишь изредка появляются в сомоне для того, чтобы купить необходимые продукты. Интервью практически не дают.

Я спросил у Пурэвсурэн, знает ли она кого-нибудь из рода цаатанов и можно ли с ними встретиться? Она ответила утвердительно, и мы, загоревшись идеей и представившейся возможностью, начали сборы в дорогу. Нас не пугало то обстоятельство, что путь не близок, и проходит по труднодоступным местам, где лес и болотистая местность, что каждый из нас сидел на лошади от силы несколько раз в жизни. Цель была дороже. Оказалось, что Пурэвсурэн и Тулга хорошо знают заарина Косту, самого сильного шамана из рода Цаатанов Дархадской котловины. Решили направиться к нему через день. Волнением бы наполнен следующий день. Купили, как нам посоветовали супруги, подарки, сигареты, спички и бутылку хорошей водки в местном магазине. Условились сразу, что Арюна не поедет из-за сложностей в предстоящем пути. Я немного понимаю монгольский язык и буду брать на себя функцию переводчика. Стали готовиться к поездке. По совету Тулги надели монгольские халаты – дэли, несмотря на то, что погода была солнечная. Надели головные уборы. Дархадская предусмотрительность нам здорово помогла. Спустя два часа (а мы выехали назавтра после обеда) внезапно задул холодный ветер в спину, и если бы не длинные халаты и не головные уборы… В общем, человек, выросший в Дархадской котловине, знает её капризы лучше нас.

Если поначалу нас окружал знакомый пейзаж – равнины и слева, и справа вершины гор, холмы, то по мере того, как мы продвигались дальше, горы становились всё выше и выше, а лес гуще. Опять попадались серые журавли, совсем нас не замечающие. Небольшая речка на нашем пути. С непривычки болит известное место, затекли ноги. Делаем короткий привал и перекур. Четыре часа пути позади. Ещё столько же и мы у цели. Но дальше, по словам нашего проводника Тулги, самая трудная часть нашего путешествия. Крутой подъём по узкой тропе сквозь строй деревьев, а затем спуск и болотистая местность.

Погода ещё через час стала портиться – пошёл мелкий, нудный дождь. Неожиданно на нашем пути вверх по горе показался сруб. Слезаем с лошадей и проходим внутрь. Устраиваем совещание. Как быть дальше? Выйдя из избушки, в который раз убеждаемся в удивительной непредсказуемости погоды Дархадской котловины – дождь почти перестал, превратившись в мелкую водяную пыль. Поэтому мы продолжили наш путь.

Величественная картина открылась перед нами, как только мы преодолели подъём и стали спускаться в долину, окаймлённую убелёнными снегом вершинами пиков гор. Проехав ещё несколько километров, увидели одинокое дерево, обвязанное синими хадаками. Остановились, чтобы попросить разрешения посетить цаатанов у духов этих мест. Мы вступили в их владения.

Слева у подножия горы, прямо у кромки леса показались остроконечные пики чумов. Такое впечатление, что мы едем в гости к североамериканским индейцам.

Первыми нас встретили собаки, а потом из чумов начали выходить люди. Узнав, что мы направляемся к Коста, нам указали, как его найти. Местность сильно заболочена, кругом мелкие лужи, мох и кустарники, солнце перевалило за горы. Опять стал накрапывать моросящий дождь. Местами кони проваливались по колено, и было трудно удержаться в седле.

Наконец среди редких деревьев показались два чума, рядом спутниковая тарелка. Лай собак обозначил наше присутствие. Привязываем уставших лошадей, Тулга несёт в дом подарки и наши съестные припасы, предварительно узнав, на месте ли Коста. Острый шпиль чума, внутри жерди через каждые полметра. В центре железная печь – буржуйка с круглым отверстием посередине наверху под таган с металлической трубой, устремлённой вверх в отверстие над печью сквозь скрещённые концы жердей.

Мы здороваемся с Коста и женщиной, её зовут Ханда. Коста – среднего телосложения человек, с короткими волосами, большим лбом, прямым носом и пронизывающим насквозь взглядом тёмно-карих глаз. Он сидит на невысокой кровати прямо напротив входа в вязаном свитере, светлых брюках и оленьих унтах. Как мы узнали ещё до отъезда сюда, Коста болен – у него левосторонний инсульт.

Вместе с Эдуардом – оператором вынимаем свои подарки, хадаг. Я тихо спрашиваю Тулгу – уместно ли подарить деньги? Он отвечает, что это на моё усмотрение. Я всё-таки вытащил купюру и положил её сверху на хадаг, потом водку. Потом вручил пакет с остальными подарками.

Слева от входа – тоже приземистая кровать, на ней свёрнутые одеяла. Пол устлан ковровыми дорожками. Меж двух кроватей – предметы современности: радиоприёмник, телевизор и аккумулятор, от которого светит лампочка. Справа от входа – женские владения. Невысокий столик, покрытый клеёнкой с расставленной на нём посудой, пиалами, бидоны. На доске, прибитой к двум жердям, висят кухонные инструменты, сито и различной ёмкости черпаки. Сушатся куски мяса на верёвке между жердями. Всё самое необходимое и ничего лишнего.

Пока мы пьём чай по обычаю, кратко используя свои скудные знания монгольского языка, говорю Тулге, для чего мы здесь. Шаман Коста внимательно смотрит на нас, затягиваясь сигаретой. Мы не расчехляем фотоаппаратуру, не получив на съёмки разрешения. Пауза затягивается, и невидимая нить напряжения начинает постепенно натягиваться. По брезенту, который покрывает чум, стучит каплями дождь. Мы приехали вовремя. Открывается полог чума, и показывается миловидная и стеснительная стройная девушка в красном дэли. В затянувшейся паузе едва слышен её голос. Она спрашивала у Ханды, кто мы такие. Я понял это и ответил, что вообще-то я солонгос, т.е. кореец. Она заулыбалась и засмущалась. Улыбнулся и Коста. Напряжение стало спадать. Вскоре весело затрещала металлическая печь – буржуйка, Ханда ставит казан для новой порции чая и угощает нас своим хлебом, сыром, приготовленным из оленьего молока. Изумительный вкус, надо сказать.

Понемногу лёд растаял, и мы через Тулгу начали задавать Коста вопросы.

Цаатаны пришли с Тувы в Монголию в 1947 году, когда была установлена граница между Советским Союзом и Монголией. Государственная граница расколола племя цаатанов и разрушила отношения между их родственниками на советской стороне. Очень многие из старшего поколения цаатанов бежали из Тувы в Монголию, захватив имущество, а главное, оленей, чтобы избежать коллективизации. В 1931 г. Духа (Цаатаны) вошли в состав сомонов Улан-Ул и Рэнчинлхумбэ Хубсугульского аймака.

В России есть родственные им народы, это тувинцы-тоджинцы соседней Тувы, тофалары, проживающие в Иркутской области, и сойоты Окинского района Бурятии. Все они близки по языку, хозяйственным, культурным и прочим признакам. Ранее они занимали одну территорию, пересеченную несколькими горными хребтами. И, предположительно, являлись одним оленеводческим народом, разделение которого произошло с делением границ. Так и образовались четыре родственные группы.

Цаатаны оставались в Монголии и в разгар Второй мировой войны. В то время они считались людьми, почти не имеющими гражданства, и предпринимались попытки даже вытеснить их из страны. Такое положение сохранялось до 1956 года, когда они, наконец, были признаны гражданами Монголии.

Коста только в 1965 году получил монгольский паспорт. Стал шаманом в 1977 году. Я не стал задавать вопрос по поводу его болезни и переключился на быт.

Живут цаатаны в остроконечных чумах (урц) как и коренные сибирские народы. Состоит он из 23 грубо отёсанных тонких жердей, выставленных по окружности, длиной около 6 метров. Сначала выставляются 3 вилкообразные жерди, а потом укладываются оставшиеся в остроконечный конус. Вся конструкция покрывается кусками брезента, начиная снизу. Их шесть кусков. На концах тесёмки, по 3 с каждой из сторон для обвязки жердей. В урце цаатаны живут круглый год! Хотя здесь бывает под – 50°С. На ночлег пол устилается шкурами оленей. Чрезвычайно тёплый мех, имеющий длинный ворс волоса. Держит тепло. Можно спать в спальном мешке из шкур оленя прямо на снегу, как делают народы Крайнего Севера.

Для цаатанов олень – это больше, чем всё, и с этим трудно не согласиться. Помимо мяса, молока, шкуры, олень – это средство передвижения. Это смысл их жизни.

Олених доят два раза в день. Кроме традиционного скота у цаатанов есть козы, кони, коровы, яки и, конечно, собаки-лайки. Гуркыль – так звучит слово «собака» по-цаатански. Цаатаны – заядлые охотники: олени, лоси, медведи, соболь, волк, кабарга, выдра становятся их трофеями. Помимо этого они употребляют в пищу рыбу, летом и осенью заготавливают ягоды, кедровые орехи. Из них делают кедровое масло. Собирают лекарственные травы. По моей просьбе Ханда написала названия лекарственных трав на родном языке: жоогин, хавсраа, галпиш, бору-оту, алангуш, ардиш-оту, вансунбэр, согоон сум, таш, сур хир. Какой мелодичный язык!

В чай цаатаны добавляют хужир – минерал, содержащий соду. Так же, как у дархатов.

Цаатаны кочуют со своими оленями по определённым маршрутам между сезонными пастбищами. Олени не едят травы. Излюбленный корм для них – лишайники и мох.

Время от времени открывался брезентовый полог и в чум заходили взрослые и дети. Первые степенно пили душистый зелёный чай, а дети с радостью принимали угощение в виде конфет и печенья, подставляя свои маленькие ладошки. Все с любопытством смотрели на нас.

Закурив очередную сигарету, Коста что-то сказал Ханде. К сожалению, я не смог разобрать ни слова. Тулга, внимательно слушавший шамана, повторил его слова. Я всё понял. Коста согласился показать нам все свои шаманские доспехи, если можно так выразиться. Эдуард расчехлил фотокамеру, я приготовил фотоаппарат. Наступило томительное ожидание Нечто. Стих шум дождя. Ханда начала вытаскивать свёртки один за другим. Огромные пучки переплетённых разноцветных нитей были прикреплены к костюму шамана. Как сзади, так и на рукавах. Весь костюм покрыт узорами. Завязывается спереди тесёмками.

Ханда, предприняв неимоверные усилия, едва одела костюм. Вес костюма 43 килограмма, как мы узнали позднее. Затем последовал черёд шаманской маски – полосы материи с узорами с перьями наверху. Вниз свисает бахрома из тонких верёвочек с кожаными лепестками. Мы сидели, затаив дыхание. Время сжалось, словно застыло в недоумении перед сакральным. Наконец, Ханда взяла в руки огромный, обтянутый тёмно-коричневой кожей бубен с острыми гранями по внешнему периметру вместе с колотушкой. Эдуард, предварительно настроив освещение, приступил к съёмкам. Сказать, что мы видели шаманский костюм цаатана, значит сказать совсем ничего. Меня всё время не покидало чувство, что здесь присутствует ещё кто-то, воздух в чуме словно наэлектризовался под воздействием духов шаманского костюма, и поэтому незримо ощущалось их присутствие. Я нисколько не шучу.

Мы словно оцепенели, неосознанно уступая силе шамана. Дальше произошла и вовсе невероятная вещь – фотокамера вдруг перестала работать, хотя перед дорогой с аккумуляторной батареей было всё в порядке! Эдуард изумлёнными глазами, не веря происходящему, пытался вернуть камере жизнь, но тщетно. Поэтому все дальнейшие съёмки были сделаны фотоаппаратом. Изумлению нашему поистине не было границ, когда по приезду домой в Цагааннуур мы проверили наши фотоматериалы. Фотоаппарат не дал чётких снимков, когда мы снимали полное шаманское одеяние! Только когда Ханда сняла шаманскую маску и отложила бубен с колотушкой, снимки стали чётче. Я бы не поверил никогда, если бы не видел всё воочию. Невероятно! Если костюм шамана обладает такой силой, то какова же тогда сила самого шамана? Теряюсь в догадках, но думаю твёрдо и уверенно – Коста по силе велик, даже в сегодняшнем положении. Однозначно.

Воздух в чуме стал прежним и упругим, исчезла неведомая, гигантская духов цаатанов. Взмокшая от напряжения и усталости Ханда укладывает шаманские доспехи. Вскоре мы снова с большим удовольствием пьём зелёный чай с оленьим молоком, ещё раз прокручивая назад события часовой давности,

У Коста 91 онгод – духов-помощников. Количество говорит само за себя. Кто бы мог подумать. Фантастика!

Пользуясь паузой, выходим с Эдуардом из чума. Тулга идёт распрягать лошадей. Ночевать будем здесь. Возле чума – спутниковая тарелка, чуть вдалеке темнеют чёрные силуэты деревьев. Кочковатый грунт с островками мха и лужи воды. Нет насекомых. Звёздное небо кажется ближе, чем в России. Может быть.

Спали на полу, устланным шкурой белого оленя. Не мог долго уснуть. Так много впечатлений за один день. Завтра будем снимать утреннюю дойку оленей.

Проснулся удивительно бодрым. Солнце уже взошло. Открыв полог чума, вышел на улицу. Чистый ароматный воздух, запах мха, леса пьянит. Мычание какого-то животного прервало мои размышления. Смотрю в сторону источника шума и вижу оленей, стоящих между деревьями в 20 метрах позади чума. Северный олень – по-монгольски – «цаа» – смысл жизни цаатанов. Грациозные и красивые животные. Самцы с большими и ветвистыми рогами прохаживаются в глубине леса, а рядом с чумом привязаны к кольям оленихи с оленятами. Скоро их должны доить.

Наш чум просыпается. Ханда уже растопила печь, и скоро будем завтракать. Через полчаса нам с Эдуардом подают чай в больших пиалах, и мы с удовольствием уплетаем дары здешних мест. Снова в дверях показываются гости – дети из второго чума. Ханда угощает их сладостями. Дети похожи друг на друга везде. Это аксиома.

Поблагодарив хозяев чума, мы с Эдуардом вышли на улицу. Пока не подошла дойка оленей, Эдуард делает снимки. Тут погода выступила нашей союзницей, словно извиняясь за вчерашние неудобства со своей стороны. А снимать было что. Чумы со спутниковой тарелкой, охотничьих собак, детей, колющих дрова, великолепных оленей – самцов с огромными ветвистыми рогами, которых по нашей просьбе подвели на фотосессию дети.

Незаметно наступила дойка. В который уже раз повторяю это слово – «впервые» видел, как доят северных оленей. Молока олени дают меньше, чем наши коровы, не видно совсем вымени. Сколько точно, сказать затрудняюсь. Дело не в количестве литров. Самое главное – они дают своим хозяевам пропитание, это важнее.

Вот и подошла к концу наша командировка. Мы прощаемся с Коста и Хандой, жмём им руки. Грустно расставаться с людьми, вызывающими уважение, и которые смогли полностью сохранить уклад жизни и веру. Несмотря ни на что. Несмотря на разделение границ, временное отсутствие гражданства, ни на гонения на шаманскую веру. Перед таким народом я снимаю шляпу.

Коста имеет наше имя – Константин и немного, как и Ханда знает русский язык. Он действительно самый сильный среди цаатанских шаманов. Здоровья Вам, заарин Коста!

Как мы узнали, уже находясь в Ханхе, в сентябре в сомоне Цагааннуур среди цаатанов будет проводится праздник «тысячи оленей». Возможно, я снова увижу этот гордый малый народ – цаатанов, тех, кто владеет оленями. ”

Источник

ITGEL founder Morgan Keay with Tsataan herders

The work of the Itgel Foundation was covered in a recent Voice of America radio programme. The Tsataan are an indigenous people living in Northern Mongolia,  south of the Sayan mountains in Russia, the region from which reindeer husbandry is said to have originated. Small herd size, poor economic prospects and diminished herd health along with a host of other issues, many of which are shared with other reindeer peoples, are faced by the Tsataan. The US and Mongolia based Itgel Foundation have been working for several years to address these challenges through a community centred approach.

You can download Voice of America MP 3 here

Source – VOA